Всё о спортивной жизни Севастополя

Клубные сайты

PR-CY.ru

Мой папа Филипп Федорович Можаев

Аватар пользователя Irene Mozhaeva
28 марта 2012 год
Автор: Irene Mozhaeva


  Биография  заслуженного тренера Украины, почетного мастера спорта Филиппа Можаева – известного наставника севастопольских динамовцев.


 

  Учился папа всегда и везде отлично, и по призванию, думаю, был Учитель. Но судьба страны формировала его судьбу, и его талант проявился в тренерской работе.

  Как я ругаю себя, что не записывала его рассказы, полные подробностей, которые делали их необыкновенно убедительными, удивительными, интересными!

 Вот некоторые истории.Только рассказать их так, как папа, я не умею. И тут не только его истории, но мои воспоминания тоже.

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История первая. Папина война.

 

  В армии шахтеры становились саперами и минерами.

  Война у папы была тяжелая, невидная, негероическая. Противостояние с Японией на Дальнем востоке, в Манчжурии. Солдаты умирали от голода больше, чем от пуль.

  Рассказывал о войне папа и мне, и внуку Тимуру. Не записали…

  Сейчас не помню, где же он был сразу после событий: на озере Хасан или Халкин-Голе? Вспоминаются только эпизоды.

 

Однажды ослабевший солдат Можаев потерял сознание от голода и боли. После вечерней поверки его долго искали – думали, он стал добычей разведчиков врага. Нашли в высокой как деревья траве без памяти. Почти сутки пролежал. Довезли на телеге до госпиталя, сделали под местным обезболиванием операцию аппендицита-перитонита. Военврач-полковник, когда пациент пришел в себя на столе, сказал: «Повезло тебе, что выжил! А теперь иди по коридору в палату №5. Дойдешь, ты терпеливый! Зато спаек не будет!» Прижал папа только что зашитые кишочки, и пошел. И по тому, как он это рассказывал, было понятно -  тяжкий был этот путь.

 

  Парад Победы. В августе 1945 года, после Парада Победы на Красной площади провели парад физкультурников. Перед этим истощенных участников с Дальнего Востока подкормили, дали им загореть. Ежедневно физподготовка, тренировки парадного прохода. Каждый раз я надеюсь увидеть в кадрах парада молодого загорелого папу….

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История вторая. Военная карьера.

 

Дисциплинированный и аккуратный, положительный солдат был направлен на офицерские курсы в Ленинград. Там, в библиотеке, он встретил маму. Мама была яркая, красивая. Одарена абсолютным слухом, играла на гитаре, скрипке, фортепиано. Пела. Свойство одно было необыкновенное: ее любили, в нее влюблялись и мужчины, и женщины, и дети, и даже кошки и собаки признавали ее исключительность. В детском саду, где она работала после замужества, малыши звали ее «Тетя-праздник». Влюбился без памяти, завоевывал, завоевал. После окончания училища ему, как лучшему на курсе, советовали учиться дальше, оставили преподавать в училище. Однако через пару месяцев училище расформировали, и новая комиссия предложила выбрать место службы. Ответ был всегда один: «Куда Родина пошлет!» - И Родина послала его в Забайкальский военный округ. Остальные остались в Ленинграде.

  Манчжурия (Манчжурка) и Забайкалье – вот места службы.

  Когда папа давно был в отставке, ему иногда снились кошмары, он кричал ночью. Рожденный на юге, намерзся за время военной службы так, что в кошмарах всегда снились… морозы. Морозы под 50 за Байкалом бывают каждую зиму, вот ему и снилось, что он на мотоцикле в тонких сапогах едет в часть. Станция Оловянная, станция Песчаная, Дивизионная, нумерованные разъезды…

 

  Однажды удача улыбнулась ему. Предложили папе стать адъютантом командующего Забайкальским военным округом. Не глухой разъезд – город Чита, и квартира будет, и рост… Просто мечта! И тут папа увидел, как смотрит командующий на его молодую жену – и отказался наотрез!

 

  Дальше карьерный рост, мне кажется, ограничивался его замечательными человеческими качествами, доскональностью и аккуратностью в работе. Ни один начальник не желал расстаться с ним, любыми путями удерживал его при себе. Мама звала его «Федюша». Считала, что имя Филипп дает возможность назвать его «просто – Филя». А он и был – прост, бесхитростен и благороден. И совесть или бессовестность каждого человека рядом с ним видна была сразу.

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

История третья. Человек всегда.

 

  После войны Читу отстраивали пленные японцы. Были они и под папиным командованием. Дисциплина была у них железная. Воспитаны были в страхе перед русскими. Однажды к отцу подошел старший по званию пленный японец, обратился по форме. С  особой церемонностью попросил снять фуражку и позволить ощупать папину голову. Папа удивился, но разрешил. Японец долго трогал кудрявую папину голову, осматривал ее, раздвигал волосы, заглядывал в уши (все японцы напряженно смотрели), потом вынес вердикт: «Рогов нет, это человек!». И выдал секретную информацию. Оказалось, что японцам внушали, что под фуражками, шапками  и касками у русских есть рога. «Доказательством» представляли советские шапки - буденовки, у них же около центрального есть еще 2 возвышения, якобы для рогов специально. На этом строили философию: «Убей русского, это зверь!»

 

  А офицер противника оказался без рогов, просто человеком!

Вот это был удар по фашистской пропаганде!

Еще папа с улыбкой вспоминал, что по дороге на работу и с работы японцы хорошо и старательно пели любимую ими русскую песню:

«…И летели наземь самураи

Под напором стали и огня!...»

 

  Я думаю, что после 2 месяцев работы по строительству Читы под папиным руководством усомнились японцы, что у него под шапкой спрятаны рога. Папина доброта, сочувствие, справедливость и человечность  была видна через все языковые барьеры, вражду войны, рогатые буденовки, трудности плена и голодного послевоенного времени. Уважали они его и чувствовали доброго ЧЕЛОВЕКА.

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История четвертая. Спорт и тир на Красном спуске.

 

  В детстве у папы очень болели ноги. Плакал ночами, терпел. Не жаловался. Не лечился никогда и не пил лекарств. Прекрасные зубы и волосы сохранил до конца жизни.

 

  Когда я пошла в поликлинику, чтобы показать его врачу (слух у папы, как у всех стрелков, упал), пришлось завести медицинскую карту. В регистратуре требовали предыдущую карту, мои слова о том, что в 70 лет человек впервые обращается в районную поликлинику – просто не поняли, пришлось долго объяснять.

 

  В армии занялся спортом. В училище – плавание, водное поло, вольная борьба, многоборье. Во всех видах – разрядник, всегда в тройке призеров. Стрельбой как основным видом спорта занялся случайно. Попался из-за мамы на самоволке. Командир ему говорит: «Завтра первенство округа по стрельбе. Выступишь хорошо – забудь о гауптвахте. Нет – посажу!». Папа занял 1 место. Так и стал стрелять, и потом стрелял отлично, на уровне мастера спорта и мастера спорта международного класса, все стрелковые виды из всех родов оружия: и винтовку (все упражнения), и пистолет (все упражнения), пневматику, бегущего кабана и оленя. Из лука умел здорово, и стендовую стрельбу знал. Пробовал и с правой, и с левой руки. Все получалось.

 

  Динамовский тир на Красном спуске в Севастополе построил с нуля. Дома красиво чертил планы и своим  четким крупным почерком писал технические требования. Разработал установку для скоростной стрельбы по 5 мишеням, пневматику. В Чите установку бегущего кабана, и оленя тоже сам проектировал и делал. Тир был его вторым домом, который он строил, поддерживал, улучшал, достраивал, и люди помогали ему в этом, потому что он всегда рад был, если кто-то проявлял интерес к стрельбе, учил с радостью, открывал стрельбу как спорт для всех, независимо от возраста и профессии. Половина города тогда прошла через тир «Динамо», через руки и сердце отца.

 

  Когда ему было уже 80, тиры для спортсменов были давно закрыты. Стрелять приходили спецподразделения. Они смотрели на тренера и не стеснялись говорить: «Чему этот дедушка может нас научить?» Дедушка не возражал, а предлагал стрелять на спор, и давал хорошую фору. Ни разу не проиграл! Никогда не перечислял своих заслуг, просто показывал, что умеет, и чему может научить.

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История пятая. Квартира.

 

  Детство у нас было замечательно счастливое. Во дворе – соседские куры, собаки, в огороде - картошка в половину нашего роста, там здорово в прятки играть, в доме – наша собака, кошка, есть старинное пианино Steinbach, кажется, еще от декабристов, сосланных в Читу, книги, теплая печка. Окна были вровень с землей. Любимая рыжая кошка, похожая на рысь, пришла к нам так - постучала в окно лютой зимой. Каждый выходной (он был тогда один - воскресенье) и праздники – гости у нас, или мы в гостях. Песни (мама играет на пианино), танцы под патефон. Все гости с детьми. Дети сидят и играют в другой комнате, заходить в большую комнату к взрослым неприлично. Рядом речушка Кайдаловка, тайга в пяти минутах ходьбы, часто гуляем там, иногда без разрешения родителей. Когда я смотрю на фотографию нашего дома в Чите, на улице Проезжей, 4 – удивляюсь: какой он крохотный, со ставнями, лежащими на земле.

 

  А потом стала все больше протекать крыша, в дождь вся посуда была подставлена под ручьи и капли. Пришла комиссия из воинской части. Не поверили, что в  такой убогой землянке 11 лет живет офицер, член жилищной комиссии и доверенный дознаватель части. Долго удивлялись. Дали двухкомнатную благоустроенную квартиру. Как счастлива была мама! Никогда она ничего не просила, как другие офицерские жены, которые вечно сидели в приемных!

 

А у нас с сестрой в этой новой квартире  кончилось детство.

 

 

 

 

 

История шестая. Папа.

 

  Папа не ругал нас никогда. Он просто не умел ругаться. Один раз он молча дал мне пощечину. В пятом классе. Я маму передразнивала. До сих пор мне стыдно именно потому, что я его довела до этого поступка, так чуждого, так не свойственного ему. Я знала: мне не больно – больно ему.

  ЕМУ было стыдно, если мы делали плохое. И своим стыдом, о котором он не говорил,  он вызывал желание исправиться.

 

  Маму отец защищал всегда. Когда мальчики жаловались на девочек, когда юноши прибегали к нему с сердечными делами, он говорил: «На дуэль благородные люди шли за честь женщины, не разбираясь, виновна ли она, даже вопрос такой стоять не мог, этот вопрос сам по себе задевал честь женщины. Она женщина, и этим все сказано. Китайцы говорят, что женщину нельзя ударить даже цветком».

 

  С соревнований всегда привозил медали, грамоты, призы, - и удивительные подарки. Маме - духи, самые красивые платья (она была модница, а он любил и умел покупать ей самые лучшие вещи), нам – вкуснейшие конфеты, портфели, пеналы, туфельки….

 

  Елочный набор из Львова был небывалой красоты. Тончайшее стекло золотого и малинового цвета, расписанное вручную,  светящееся в темноте бело-зеленой фосфорной краской. Это было чудо! Мы с сестрой оторваться от елки не могли. На второй день как-то само собой получилось – елка упала! Ни одной новой игрушки из набора не уцелело. И тут слышим - идет папа, он уже в сенях. Спрятались. Нам было ясно: должно быть наказание за загубленную хрупкую красоту, обязательно. Папа вошел, увидел лежащую елку, рассыпавшиеся в мелкие осколки прекрасные игрушки, и сказал, проходя мимо двери, за которой я спряталась, мимо кровати, под которой была сестра: «Куда же они спрятались? Надо их ремнем выпороть!» - И ушел без обеда (чтобы мы долго не сидели в своих укрытиях, затаив дыхание). Никакого наказания, конечно, не было. А в ремень даже в тот трагический момент мы не поверили. Мама, бывало, нас ругала и шлепала, папа, в крайнем случае, говорил два-три слова, его укоризны были тихими, без обличений, необыкновенно заботливыми, совесть пробуждали. И с ребятами – спортсменами поступал так же. Содержание всегда было такое: ты такой хороший человек, я уважаю тебя, как же так случилось, что ты сделал это?

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История седьмая. Чтение.

 

  Папа учился всегда отлично, он любил учиться, и в ремесленном училище, и в фабрично-заводском, и в школе, и в офицерском училище, и в университете марксизма-ленинизма брал от учебы все. Когда сам отвез мои документы в Севастопольский Приборостроительный институт в последний день приема, сам выбрал факультет и специальность – это была его неосуществленная мечта о высшем техническом образовании. Учеником он был таким же замечательным, как учителем. Очень способный, трудолюбивый, умный, творческий. Помнил, знал, умел делать отлично все, чему учили.

 

  Папа любил читать и собирал библиотеку военных мемуаров. Читал он медленно, и никогда не читал ничего пустого, «развлекательного». У нас в семье все читали и перечитывали, просто глотали книги. А он медленно вникал,  ЧИТАЛ. Качество его чтения было уникальное. Глубочайшее проникновение в текст, пласты смыслов и связей, которые ускользнули от всех остальных. Если сравнить с обычными людьми, например, со мной (а я считаю себя квалифицированным читателем), то из книги усваивается надолго процентов 30-50. Он помнил 100 процентов, и еще привносил осмысление, свой опыт, память о других материалах на ту же тему. Его чтение было анализом и синтезом….

 

  Во многом благодаря книгам он был прекрасным оружейным мастером и судьей. Об оружии и стрелковом спорте, по-моему, знал все. И умел все. Судья по спорту – беспристрастный, строгий, справедливый, принципиальный, но при этом усомниться в его решениях никому никогда не пришло в голову, настолько искренней была его доброта, сочувствие, сопереживание. Правила соревнований он читал с тем же проникновением в суть, как остальные книги.

 

  Поражало это его умение. Больше ни у кого такого таланта к чтению я не встречала. Все систематически укладывалось в точную память папы, и было готово к воспроизведению, использованию, пополнению. Он читал и запоминал, как ученый. Запоминал навсегда.

  Чтение образовывало его всю жизнь, давало понимание сути вещей в их многообразной сложности.

  И с этим связана необыкновенная свобода и полная самостоятельность папиного мышления.

  Как редко я спрашивала его мнение по политическим и историческим вопросам! Но если приходилось, то ответ всегда был точным, глубоко продуманным, на основе множества фактов, и чаще всего - совершенно неожиданным, шокирующим, лишенным конъюнктуры и поэтому вразрез с принятым мнением.

 

  Например, году в 1965 зашел разговор о последнем царе – Николае II. Я хорошо знала историю, как она преподносилась в то время, подробности событий ленских расстрелов, гапоновщины, читала мемуары 18-20 веков, публицистику Льва Толстого…

 

  И вдруг – четкий неторопливый ответ папы: «России как империи НУЖНА монархия. Это хорошо понимал Сталин, потому он и занял фактически место монарха, с такой концентрацией власти, какой не было у слабого царя. Так была построена индустрия страны и победа в войне. Правду о разрушении монархии, настоящую, мы узнаем не скоро. Расстрел всей семьи отрекшегося царя, вместе с детьми и приближенными… Почитай об этом!»

 

  Вот уж чего я не ожидала услышать! Я была обескуражена! Монархия! Это просто не укладывалось в голове!

 

  Зная мою огромную любовь и доверие к Пушкину, папа посоветовал мне обратиться к нему. И я стала перечитывать художественную и историческую прозу и стихи Пушкина снова, и увидела, что Пушкин был убежденный монархист, а с 25 лет - глубокий христианин….

 

  И смущенно воспринимаемая раньше как недостойный моих кумиров «пережиток» вера Гоголя, Тургенева, Лескова, Аксакова, Анны Ахматовой, Блока, Мельникова-Печерского, Жуковского, Диккенса медленно, с великим трудом стала очищаться от шелухи толкований в моей душе и обдумываться честно.

 

  Ведь и раньше я читала эти книги, но папины слова заставили меня открыть глаза и душу для чтения без учета общепринятого, теперь я знаю, чаще всего –  поверхностного, а еще чаще - лживого истолкования.

 

Я уверена, что если бы я сейчас поговорила с папой на эту тему, после канонизации семьи Николая II, он опять открыл бы мне новые неожиданные дороги на бесконечном пути к Истине.

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История восьмая. Романтик.

 

  Всю жизнь папа дарил маме цветы. С января у нее стояли веточки миндаля, сорванные им и расцветшие уже дома среди зимы.  Полевые букеты, ромашки, нарциссы, тюльпаны, розы. Сирень, много сирени. Цветы из тира, водосбор прекрасный…

 

  Когда после службы папа выбирал место, куда мы поедем из Читы, ему предложили (как тренер он был известен по всему Советскому Союзу) Волгоград, Кишинев, Горький, Астрахань (в этих городах квартиру давали сразу), Симферополь и другие города. Папа начал с Симферополя, там случайно встретил Андрея Степановича Мелянского, и он предложил Севастополь. Папа поехал посмотреть. Жил 3 дня  в военной гостинице на ул. Ленина над бухтой. Было начало мая, в Севастополе цвело все сразу, бывают у нас такие дружные весны. И в Читу, где в мае пыльные бури, листочки на деревьях появляются в июне, а цветы в июле (там - сначала листы, потом уже цветы), привез 3 ведра цветов. Как его пустили в самолет – не знаю. Но в квартире у нас был райский сад: белая, сиреневая, фиолетовая, розовая, махровая персидская сирень, тюльпаны, нарциссы, гиацинты, ландыши….

  Цветы, море и воспоминание о «Криворожском горняке» решили все.

  Только Севастополь!

  Папа чувствовал красоту и любовался ею. Пока не слег, каждый день встречал рассвет, неслышно, как только он умел, чтобы не разбудить маму, подходил к окну и ждал восхода солнышка. Знал, что «летом солнце встает над вон тем домом, а зимой – вон там». Имел секретные отношения с деревьями во дворе, травами, кустами сирени.

 

В тире посадил виноград, траву, цветы. У него все росло, плодоносило, радовалось жизни. Любили растения папу, отзывались на его заботу.

Когда папе исполнилось 70 лет, ученики посадили в его честь орех перед входом в тир. Он сейчас огромный, раскидистый. А папы нет…

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История девятая. Папины руки.

 

У папы были крупные, красивые, сухие, спокойные руки. Они редко были без дела. Мастерить, чинить, поправлять… Он любил все улучшать вокруг себя. Если в доме что-нибудь ломалось – исправлял сам, от сантехники до электропроводки и телевизора.

В Забайкалье мы оставили несколько антикварных каминных часов, которые папа реанимировал.

Старинные часы Леруа на стене напоминают мне о нем. Он делал для них детали, восстанавливал ход и бой. Когда папа заболел, они остановились. После смерти папы мастер по антикварным часам с трудом за полгода восстановил часть функций. Вещи, которые папа оживлял, помнили его и были связаны с ним, не хотели другого хозяина….

Золотые руки были у папы. Поэтому он и стал (самоучкой, по книгам) замечательным оружейным мастером. Начал с рукояток оружия, которые делал великолепно. С удовольствием выбирал в лесничествах чурки ореха, делал заготовки, вырезал, доводил до ума. Отлаживал механику. Оружие не просто приводил в рабочее состояние, но делал лучше, надежнее, точнее.

Свою машину, «копейку», купил, кажется, десятилетней. Но держал в образцовом состоянии, постоянно что-то отлаживал, ремонтировал...

От работы со свинцом, растворителями - кожа на руках сходила,  трещины были до мяса. Но он не мог не работать. Это была потребность.

В тяжелый момент жизни он сказал мне: «Работа – основа жизни. Когда хорошо, она может ограничивать, мешать, быть неудобна. Но когда трудно, она держит, как стержень».

В трудные моменты я всегда вспоминаю эти слова….

 

 

Филипп Федорович Можаев

 

 

История десятая. Тренер. Отец.

 

  Начинал занятия с ребятами папа с длинной - длинной теоретической части. Баллистика, физиология, дыхание, психологические аспекты… Помню, в группе, где начинали  мы с сестрой, целых 2 месяца была только теория. И никто не ушел! Это было интересно! Это было испытание на терпение и желание тренироваться. Ведь стреляем мы не руками и зрением, а характером, преодолевая себя.

А потом, в самые трудные моменты, я вспоминала слова, которые папа написал мне на деревянном чемоданчике для оружия, когда я первый раз в 13 лет ехала одна на соревнования:

Плавно жать,

Не дрожать,

Мушку ровную

Держать!

Его слова, когда стрельба складывалась неважно: «Соберись! Стисни зубы! Ты можешь! Ты боец!», - всегда помогали потому, что он в нас верил, он так и вправду думал! Собирались, могли, преодолевали, входили в зачет, побеждали...

Но его забота об учениках и отношения с ними  выходили за рамки тренерства. Это была дружба, воспитание, радость общения, совместная жизнь, общие неудачи, проблемы, трудности.

Только успехи он отдавал ученикам полностью.

Сколько сложных ребят оставили плохую компанию, потому что в тире было интереснее! Мама сердилась, когда поздно вечером раздавался звонок и начинались папины тайны. «Опять к тебе твой внебрачный сын пришел!» (она звала его мальчиков и девочек внебрачными детьми). Много лет спустя мама спрашивала: «Скажи, дело прошлое, почему  такой-то прибежал к тебе ночью, в крови, и ты просил у меня для него одежду? Сидел всю ночь. Что тогда случилось?» Папа никогда не выдавал своих ребят, никакой давности события тут не существовало. Ему можно было довериться больше, чем себе. И из милиции, бывало, и из детской комнаты спасал их. И ВЫРОСЛИ ОНИ ЧЕСТНЫМИ ХОРОШИМИ ЛЮДЬМИ, потому что был человек, которого не могли обмануть, который сам не обманывал и не предавал, а помогал и верил. Любил.

Вот эту веру и любовь никак нельзя было обойти и забыть.

Мне кажется, что папа не получил того официального признания, которого заслуживал. Такие слова он сам никогда бы не произнес, он об этом просто не думал, он думал и жил иначе. Его наградой была сама работа, сами ученики, его собственное отношение к людям и жизни. Терпеливый, очень простой, негромкий, теплый, скромный, справедливый, добрый к каждому человеку, понимающий, готовый помочь. Со своим собственным мнением, которое он не спешил высказывать. Он вообще не любил торопиться и никогда не высказывался. Говорил мало и только по делу, никого не обижая и не задевая. Учил он не словами, а примером. Что  он делал, чтобы его слушали?

- Ничего.

А его слушали и слушались.

Загадка…

Может быть, дело в том, что никакой назидательности, нажима в общении с ним не было?  Был у него секрет, что-то глубинное было в нем, свое, очень честное, крупное, чистое, благородное. Он просто хотел знать, что думает собеседник, понять его. Люди были ему интересны, они были необыкновенными и прекрасными в его глазах. Даже если поступки говорили о дурном в человеке, он не был судьей – он был защитником и поддержкой. Он был авторитетом, нисколько не стремясь к этому.

Вот я сейчас внезапно поняла: папа никогда никого не осудил, ни разу! Разве так бывает?

6 лет его нет с нами, но он не становится дальше, его все больше не хватает.

Сколько людей встречается на пути, а похожего на него - нет. Нет на свете больше такого человека, который искренне, всей душой, верил в нас, верил в наши способности, в то, что мы замечательные люди, мы обязательно будем счастливы, и сделаем все как надо. Верил и любил, уважал, сочувствовал, помогал, давал пример бескорыстного служения.

В его жизни были личные горести, которые он переживал всегда в себе.

Его часто «обходили» чинами и наградами, но это замечали мы, любящие его, а он делал свое дело, и стеснялся всяких «мероприятий».

Он не получил звание почетного гражданина любимого им города Севастополя – ученики хлопотали, чтобы приурочить к 90-летию….

Он не пожинал плодов своей Работы, он просто сеял Добро, потому что не мог иначе.

Даже самой смертью своей он дал последний урок близкому человеку, перевоспитать которого отчаялся.

Когда трудно, когда сомневаюсь, я спрашиваю себя: «Что бы сказал папа?» Иногда слышу его спокойный, неторопливый, рассудительный голос – и он всегда говорит о добре, уважении к людям, терпении и мужестве. И мелкими становятся суетные страсти, он всегда говорит о главном. Это совсем не сегодняшние  американские ценности, а наши, славянские, вечные.

Выше Успеха и благополучия  для него были Совесть, Честность, Долг.

Труд, Работа - стержнем жизни.

И в них он вносил столько Любви, Души, Тепла, Радости, что они становились Творчеством.

Счастьем для него была Семья, жизнь в гармонии и согласии с Совестью, Людьми и Природой.

Учитель.

Отец.

Папа.

Его внешняя красота была отражением необыкновенно прекрасного внутреннего мира удивительного Человека.

Похоронили его без воинских почестей, которые ему полагались. Чиновники сказали: можем только через неделю. Мама сказала – не надо ждать, и так третий день…

Тихо пришел он в этот мир, жил без шума и суеты, и тихо ушел без положенного военного салюта. Он бы так и хотел.

 

 

Последний адрес.

 

Можаевы Филипп Федорович и Елена Владимировна.

Квартал 65, сектор Д, ряд 3, могила 26.

 

На месте последнего упокоения всегда кто-то недавно был. Это те мальчики и девочки, давно выросшие, которые считают его своим наставником, отцом, учителем, другом, родным и близким человеком.

Любовь учеников, память об Учителе не кончается.

В слове «воспитание» главной смысловой частью он считал корень - «питание».

Это было счастье и необыкновенная удача - жить рядом с ним и питаться его теплом, возрастать его добром.

 

Некому задать самые главные вопросы, которые так и не задала.

Навсегда.

Неужели больше никогда я не увижу его?

И Папа уже не может помочь мне пережить это….

 

 

 

 Можаева Ирина Филипповна. 03.2012 г.



Комментарии

Комментировать